Форум об аниме и мечтах.

Объявление

Добро пожаловать на форум сайта Аниме и Прекрасное!
Вы попали на форум сайта Аниме и Прекрасное!
Хоть на форуме 134 человека, заходят стабильно 3-4 человека максимум! Это очень обидно... Хотелось бы увеличить посещаемость...
Если вы хотите внести какие-нибудь свои замечания или предложения, прошу писать администратору (Нарилии) или в специально отведенную тему.
Всех гостей ждем в нашем чате! ;)


Новости:
•форум: теперь можно будет комментировать новости сайта в этой категории тем. Так же создан форум сообществ. (30 января 2008 года).
•конкурсы: объявлен конкурс на лучший подарок сайту!! Подробности тут. (18 августа 2008 года).


Объявление:
Тем, кто не может нормально зайти на форум: зайдите в Профиль-Уровень безопасности-Средний. Или пришлите сообщение администратору на мейл.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум об аниме и мечтах. » Произведения. » Цикл "Тьма мира светлого"


Цикл "Тьма мира светлого"

Сообщений 1 страница 20 из 37

1

Ну вот... снова я, неутомимая графоманка Rei-chan!
все ниже выложенные вещи - относительно старые, и сразу предупреждаю, довольно депрессивные...
всего историй будет шесть:
Чума
Сказка
Темная дорога
Невезучий
Лунная ночь
Осенняя

выкладывать буду постепенно... Начну с первой, ее, возможно, уже кто-то читал на анимекоме...
Нитирену большой привет! :):

«Чума».
    Ровно в полдень в город вошла старуха. Сентябрь уже слизал часть зеленой краски с листвы, но погода стояла сухая и жаркая, как в знойное лето, и парило, как перед первым майским дождем. Тротуары лоснились пылью, словно потом, обветшалые  суровые дома грозно возвышались над отдельными человечками, жучками бегавшими по узким улочкам. Город замер в ожидании.
    Старуха вошла гордо и степенно, как владычица, шаги ее в предобеденной тишине раздавались громким колоколом, разбиваясь о городские стены мелким посвистом. Седые волосы разлетались в стороны на каждом шагу, открывая сухое морщинистое лицо с белыми глазами, цельный взгляд которых опутывал сетью весь город. Лохмотья  выцвели от солнца и времени, а кожа на босых ногах огрубела от постоянной ходьбы. Мерными волнами отходил от нее смрадный запах.
    Ей открыли городские ворота, завидев ее издали, а стражи сложили свое оружие. Люди поспешно покидали площадь, закрывая двери домов на запоры. Вскоре город опустел, и только вздрагивали окна от мерных шагов старухи, как от оружейных залпов.
    Старуха покинула город только к вечеру, и даже когда она уже скрылась из виду, ни одно окно не посмело загореться.

    Город был без названия и времени; все названия унесла в подоле старуха, все века скопились в морщинах на ее лице. Самой же ей было тысячи лет, и каждый год она рождалась заново, и каждый раз в новом обличье.
    Ее порождало все самое хорошее, так же как жизнь неизбежно влечет за собой смерть, так же как осень сменяет весну, и так же как за светом безвозвратно наступает тьма.
                                                                                                                   
8. 07. 2004 г.

Отредактировано Rei-chan (2006-10-21 21:44:57)

0

2

Прикольно.... :;): Ээээ....эта старуха и есть чума ?  :s3d0:

0

3

MUSUME
ну... грубо говоря, да. Мы рассуждали как-то на эту тему с одим человеком на "Лавровом листе". Решили, что каждый увидит. наверное, что-то свое... Он увидел судьбу. например

0

4

Как-то настроение после этого рассказа поменялось. В общем, впечатляет.

0

5

Rei-chan
Ну....я сопоставляла с названием рассказа.....вот почему я так подумала.... :s3d0:

Отредактировано MUSUME (2006-10-25 16:24:33)

0

6

Rei-chan, приятно перечитать еще раз ^_^
Здоооорово ... кстать, по настроению рассказ напоминает "Тьму" Байрона .. ну, мне, по крайней мере ...

0

7

спасибо!
Байрона не читала... вообще... :s3d45:

0

8

интересно))где-то подобное я уже видел.нигде не выкладывала?

0

9

выкладывала кое-где... но ты. наверное. видел все-таки на старом добром анимекоме

0

10

...Я на анимекоме не читала... Но интересненько... У каждого свои ассоциации с этой стархуой и это есть хорошо! ВЫКЛАДЫВАЙ СЛЕДУЮЩЕЕ!!!!

0

11

выкладываю :P:
«Сказка».

    В мягкой сиреневой дымке вечера падал снег. Падал бесшумно, с любовью, с нежностью окутывая большой город; падал крупными хлопьями, падал прямой завесой. И от него, холодного, исходило приятное тепло и свечение.
    Падал снег.
    В закрытом изнутри гараже, в темно-синем роллс -ройсе, молча, не глядя друг на друга, словно в полудреме, сидели он и она. Было жарко. Она сняла свою сиреневую куртку и бросила на заднее сидение. Он чему-то улыбнулся и включил радио. Заиграла музыка в духе ностальжи. Они молчали. Было жарко. Горела лампочка.
    Падал снег.
                                                         *       *       *
    У нее был муж, у него была жена. Оба вступили в брак не по любви, но разводиться не собирались. Жизнь шла своим чередом, размеренно и по верно намеченному маршруту. Зачем сворачивать на колючую тропку, когда давно уже проложена светлая и широкая дорога? Каждый из них мысленно уже выстроил свою жизнь до самой кончины. Никто не хотел менять планы.
    Муж, жена, ну и что?
    Нелепые приложения к тому, главному и незыблемому.
    Подумаешь – муж, жена!
    Они не были трусливы, они не боялись расплаты, они не боялись рвать прошлое. В этом просто не было необходимости.
    В их планах не стояло их знакомство.

    Она была фотомодель.
    Она была знаменита.
    Легкой поступью прошлась она по всем модным журналам и телеэфирам, отметившись везде, и везде запомнившись своим мощным внутренним эго на фоне красивого лица. Ее называли Сиреневой Дивой.
    У нее была очень скромная и даже строговатая свадьба, светло-сиреневое узкое платье на ней (кудрявые темно-русые волосы, серые глаза, легкий макияж) и бежевый костюм на женихе, регистратор ЗАГСа, пара свидетелей и пара друзей. Более всего ей запомнился яркий свет, бьющий в окна, с кружащимися, поднимающимися ввысь пылинками на их фоне, и момент обмена кольцами. Кольца были непривычно холодными, она бегло заглянула  жениху  в глаза, и он демонстративно ее поцеловал.
    Она выходила замуж по расчету за уже стареющего серьезного господина. Господин этот годился ей в отцы и не нуждался в деньгах, хотя и лишних у него никогда не было, но зато у него были связи, те, которые смогли бы ей проложить звездный путь, и для нее этого было достаточно, чтобы сказать «да», он же любил ее настолько сильно, что соглашался отпустить туда, наверх, где ждало ее немало искушений и препятствий, и не от каждого она сможет отказаться, и не от каждого захочет. Так родилась Сиреневая Дива.
    В обыденной жизни ее узнавали не все – она носила короткую сиреневую куртку, кепку козырьком в сторону, темные узкие джинсы и ботинки на платформе. Вид не божественный – дерзкий.

    Он часто представлялся предпринимателем, попросту же он был бандитом.
    Часто он был богат.
    Часто он был на мели.
    Кто-то называл его мелкой сошкой, кто-то предпочитал с ним не связываться. Он всегда крутился: просаживал огромные суммы, занимал, снова возводил песчаные дворцы – и всегда в обороте. Он всегда был уверен в своей безопасности и всегда был в двух шагах от краха. Пару раз ему грозила неминуемая гибель и он вроде бы и умирал, но потом вновь откуда-то появлялся и вновь крутился.
    О его шикарной свадьбе знали и легальные и нелегальные лица. Он, блистательно красивый, современный Казанова, в светло-сером дорогом костюме, невеста в ослепительно-белом пышном платье с воздушной фатой, и полный зал друзей, случайных знакомых, родственников невесты и людей с телохранителями. Когда они вышли из шикарного лимузина, он понял, что этот миг – один из счастливейших моментов его жизни, и эти улыбки, и этот заливистый смех невесты и ее сверкающее платье, и эта переполняющая его сердце гордость – все слилось для него во что-то светлое и теплое.
    Брак его был по расчету. С невестой он толком  и не говорил до свадьбы, знал только, что она симпатичная на мордаху, фигуристая, влюбленная в него дурочка, дочь влиятельного подпольного лица, в священный круг друзей которого он страстно мечтал попасть. Женитьба, конечно, накладывала на него определенные обязанности, но он сразу зарекомендовал себя человеком вольным, впрочем, прекрасно понимая, что тесть его большой вольности не потерпит.
    Он шел сквозь толпу на бульварах напролом, люди невольно оглядывались, останавливая взгляд не на нем, а на развивающейся поле его длинного черного плаща, которая летела за ним, словно змей, как эхо его внутренней динамики.
    Молодой и сильный мужчина мерил город своими семимильными шагами.

    Какое мягкое небо над темными силуэтами крыш! Какой теплый воздух, какой ослепительный снег! И везде непременно сиренево-белая дымка, пахнущая розами и зимней свежестью, немного мужским одеколоном и дымом тонких женских сигарет. И неважно, что дымка эта скрывает такие же дымчатые силуэты светлых курток, которые, впрочем, если их снять, обнажат знаменитость, и выделяет черные плащи, никому неизвестные, давно погибшие. Все, все уже неважно теплым зимним вечером, сумеречным туманом, сиреневой мглой. Слава сыплется золотистой пыльцой на клумбы и лужайки, плывет на фоне светлых предзакатных окон, отражается в чьих-то следах на занесенных снегом тропинках. А всю золотую славу поедает сиренево-белый вечер.

                                                            *       *       *
    Их город был мал. То была огромная, блистающая столица великой державы, с многомиллионным и многонациональным населением. Но их город был мал, мал настолько, что им негде было встретиться.
    -  Что мы скажем твоему мужу? – спрашивал он и она отвечала молчанием. Она была Сиреневой Дивой и никак не могла потерять это звание.
    -  Что мы скажем твоей жене? – спрашивала она и он отводил взгляд. Он был влиятельным лицом, танцующим на лезвии ножа. Неверный шаг – и его больше нет.
    Куда же деваться двум людям, связанным одной нитью и навсегда оторванным друг от друга? На них везде глазели миллионы глаз, но никому не было до них дела. Куда бы не пришли эти двое, им непременно слышался звон посуды, звуки радио, телевизоров и битого стекла. Их город был мал, и в нем было полно народа.
    После съемок и интервью она надевала свою сиреневую куртку и, уже бегом направляясь к остановке такси, звонила мужу, сообщая, что вернется поздно, так как еще слишком много работы.
    Он забегал домой, успев провернуть уже  пару черных сделок, наспех целовал жену («Дорогая, у меня еще столько дел!»), застегивал свой плащ, и – четвертая скорость в темно-синем роллс-ройсе.
    Они терялись в толпе, фотомодель и бандит, растворялись в тысячах прозрачных взглядов. Они встречались, где придется и сколько придется, но всегда скоро и бегом, глотая счастье, но не успевая им насытиться.
    Им было жарко вдвоем.
    Их город для них двоих был слишком мал.

    -  Но мы ведь не боги! – восклицал он. – Откуда мы можем знать, где плохо, а где хорошо, где верно, а где неверно? Где правильный путь? Как он выглядит? Что есть нравственность?
-  В любом случае, это не то, что мы делаем, - тихо отвечала она.
-  Откуда мы можем это знать? Все это придумали люди, они же придумали и все эти нравственности, и все эти пути, добро, зло - все. Они, наверное, и сами себя бы выдумали, да их опередили. Ерунда все это, послушай! Нет ничего в мире плохого или хорошего. То, что мы делаем – не плохо и не хорошо, это просто есть! Мы не в праве никого судить, и нас не в праве никто судить, мы не знаем, где добро, а где зло, мы вообще не понимаем, что это такое, мы просто живем. Нравственность, безнравственность – только пустые слова. В них нет содержимого, у них нет цели и смысла. Только слова. Мы не имеем права во всем этом разбираться. Мы слишком мелки для этого. Мы просто плывем по течению. Мы, мы, мы. Мы ведь не боги.
    -  Да, мы не боги, - подтверждала она.

                                                           *       *       *
    -  Слушай, мне не хватает денег. Может быть, заплатишь ты? – она в очередной раз хотела заказать по телефону номер в какой-нибудь дешевой гостинице за чертой города – стройная симпатичная девушка в светло-сиреневой куртке посреди оживленного проспекта.
    -  Подожди-ка… - его голос из трубки прервался, и послышалось шипение и чьи-то отдаленные голоса. – Алло. У меня… у меня возникли некоторые проблемы… Можешь помочь?
     -  Да… да, конечно.
    Мимо пролетел мотоцикл, плюнув ей в лицо выхлопными газами. От перемены в его голосе она немного растерялась.
    -  На N-м вокзале в камере хранения в седьмом отсеке под кодом 639 лежит черный чемодан. Что внутри? Пустяки, не волнуйся, но я должен сдать сегодня… Съездишь? Мне еще надо (снова голоса) … пару делец провернуть… Дела. А после я сам сниму номер. Так поедешь?
    -  Что же мне остается делать? – улыбнулась она.
    -  Я тебя люблю, – гудки.
    Она положила сотовый телефон в сумочку и, вздохнув, направилась к станции метро.
    Ей сегодня определенно не везло. Очередная фотосъемка сорвалась, с мужем поругалась так, что и домой идти не особо хотелось. В демисезонных ботиночках зимой мерзли ноги и куртку продувало насквозь. Она купила в киоске  детективную новинку и уныло зашла в вагон.
    Темнота, темнота, проблеск света, темнота, свет… Люди, запахи, голоса… Книжка оказалась дешевкой, а напротив – симпатичный паренек… У нее закружилась голова, в горле встал комок…
    Что-то нехорошее. Все нехорошо. Ей захотелось бросить все и побежать к нему сейчас же, к черту черный чемодан и все его дела… Ты, ты, ты…
    «Надо, - успокаивала она сама себя, - надо до конца, всегда.»
    Надо – это то, что одело ее в эту куртку и сделало ее лицо узнаваемым в людской толпе. Надо.
    Темнота, свет, темнота…
    Скорей бы…
    -  Осторожно, двери закрываются.
    Слава Богу, все. Пару сотен метров до вокзала она уже почти бежала. В ней поднялось страшное предчувствие чего-то страшного. Скорей, скорей!
    Наконец, камера хранения. За столом – миленькая девушка в клетчатом твидовом костюме.
    Она не обратила внимания. Седьмой отсек.
    Твидовая девушка выжидающе подняла на нее глаза и снова углубилась в бумаги.
    639. Щелчок. Дверца открылась.
    Нервно пробарабанив костяшками пальцев, она оглянулась. Позади нее, затерявшись в толпе, мелькал симпатичный паренек из метро.
    «Странно».
    Чемоданчик был действительно черный и немного тяжелый. Взяла его за пыльную ручку, захлопнула дверцу, с каменным лицом вышла на улицу. Морозный зимний ветер освежил голову, в глазах прояснилось, и она уверенно зашагала дальше.
    Ничего – осталось совсем немного. Она представила, как приедет сейчас к нему, отдаст ему этот чертов чемоданище, а он улыбнется и поцелует ее в губы, а потом они сядут в темно-синий роллс-ройс и уедут далеко-далеко, прочь от всех, кого она так ненавидит – от мужа, от фотографов, журналистов, всех, всех, всех, и они будут только вдвоем…
    А вместо этого она, одержимая давящим страхом, зашла в ближайший переулок, скрывшись от посторонних глаз, открыла чемодан, приподняла газетный слой. В глазах как-то сразу помутнело, и она поняла, что сегодня они никуда не поедут.
    В чемодане, под слоем газетных листов («Комсомольская правда»), лежали тугие пачки пятисотдолларовых купюр.

    Они  плыли по течению. Куда занесет их к вечеру – они не знали, да им было и все равно, они точно знали, лишь откуда выплыли утром. Они не могли и не имели права противиться этому течению.
    Они были никто.
    Она была фотомодель. У нее были огромные гонорары, но львиный кусок ей приходилось отдавать в семью. Она любила его, но полностью зависела от мужа, и не могла развестись. Бросив мужа, она осталась  бы без жилья. Она была никто. Ради любви стать еще ниже этого – дудки.
    Он был бандюга. Вокруг него постоянно крутились несчитаемые суммы денег, часть которых уходила, и часть которых он снова пускал в оборот. Он любил ее, не зная точно даже дня рождения своей жены, но браком был связан по рукам и ногам. Получив развод, он потерял бы жизнь. Он был никто. Ради любви стать мертвее этого понятия – дудки.
    У нее был муж, у него была жена. У нее была карьера, у него были деньги. Это было для них всем. Они были друг для друга всем. Любовь была всем миром. Мир был слишком динамичен для двух простых жизней, связанных грубой ниткой.
    Для их нечастых встреч у них в карманах были гроши. Они по очереди находили место свидания. Они, своего рода, находились при этом в безопасности, и, своего рода, жертвовали всем.
    Их город был ничтожно мал.
    Муж, жена – ну и что?
    Падал снег, тонул в сиреневой дымке вечер, между ними золотой пыльцой сыпалась слава.
    Они были никем – вот в чем проблема.
    Они плыли по течению – беспомощные две щепки среди сотен таких же щепок в водовороте жизни, таких же, как и они, никто.
    Они плыли по течению – а ведь оно может и занести. Оно может повернуть назад. Оно может…
    Течение заносит.

                                                            *       *       *
    Они просто пришли и приперли его дулом пистолета к стенке. Так вот обыденно и по-свойски, по будничному, как блок новостей в 2200 по первому телеканалу.
    Он сидел на кухне и пил кофе, думая, что совсем скоро позвонит она и еще немного, и они уже будут мчаться по светлому шоссе, держась за руки, навстречу солнцу – как поэтично и глупо. Но вместо этого пришли эти – в черном, и он сам не заметил, как оказался лежащим на полу с рассеченным виском и болью в левой ключице. Он физически силен, но их было намного больше, чем он способен вытерпеть, поэтому сопротивляться было бессмысленно. Он-то бывалый. Он-то уже умирал.
    Да, да, он признает, что среди его темных делишек попадались особенно черные. Да, и этот хренов чемодан, который им так нужен, непременно был среди них. Где ж его теперь взять? Нету чемодана.
    Удар.
    Нету.
    Удар, удар, удар…
    А может, и есть. Может быть.
    На стене – белый кафель, на столике – кружечки и желтый электрический чайник. Играет радио. По полу дует из открытой форточки. Пахнет тостовым хлебом и резким мужским одеколоном.
    А может, и есть чемоданишко.
    «Что делать?!»
    Да, есть. Скорее всего…
    «Как же я влип!..»
    И тут раздался телефонный звонок.
    Удар.
    В его голове проблеснул слабый лучик надежды.

    Падал снег. Как хорошо бывает вечером! Дневная суета отходит, как душа от мертвого тела; небо у кромки горизонта желтеет ярким лимонным оттенком, плавно переходящим в светло-малиновый, сверху же нависает контраст насыщенного сине-фиолетового. Но войну цветов притупляет снежная пелена, прозрачная, матовая, белая, бесцветная. Снег пахнет мандаринами, он свежий и колючий, он хрустит под чьими-то каблучками и мягко обволакивает чьи-то меха на пальто.
    Зажигаются фонари вдоль дорог, зажигаются неоновые витрины. Город умирает и снова начинает жить. Людской поток растет, потом редеет и вновь увеличивается. Все усталые уже вернулись домой, все только что очнувшиеся уже окунулись в ночную жизнь. Но то – ночь, ночь, а сейчас – вечер.
    Хорошо гулять таким теплым зимним вечером с сиреневым небом, с неясными контурами домов в туманной дымке, с едва различимыми голосами. Хочется бродить по заснеженным тропинкам до тех пор, пока не замерзнут ноги, и смотреть, пока не ослепнешь от снежного свечения и далеких огоньков, рождающихся на темнеющем небе звезд, и слушать, пока не одуреешь от воцарившейся тишины.
    Жизнь устала за день.
    День отмучился в судорогах.
    Вечер пустил свои сиреневые корни.
    Падал снег.

                                                          *       *       *
    Он сплюнул кровью на заледенелый асфальт, выматерился и побежал сквозь дворы. Он и сам толком не понимал, как ему удалось выбраться живым из этой передряги, просто позвонила она, он спихнул на нее часть проблемы, временное замешательство, какие-то выстрелы, и вот он уже бежит обходными путями к своему роллс-ройсу.
    Сейчас он проклинал себя за все: и за беззаботное настроение этим утром, и за то, что сразу не дал решительного отпора, и за то, что так малодушно ввязал ее во всю эту дрянь, как последний слабак и слюнтяй, а главное, что вообще связался с этим треклятым чемоданом. Деньги, находящиеся в нем, были не совсем его, но и не совсем тех парней, что за ними пришли. Черт знает что. Черт знает что с самого утра. Определенно неудачный день.
    Вдали показался синий роллс-ройс, его красавец, его гордость. Он на ходу нащупывал в кармане ключи. Он был в осенней ветровке, пальцы его замерзли на морозе и отказались шевелиться, дыхание загнанного зверя.
    Черт, черт, черт.
    Он думал сейчас только о том, что все к черту, все надоело, он бросает этот город, этих людей, жен, мужей, к черту, чемодан, все к черту.  Главное сейчас успеть перехватить ее, вытащить из этой хреновой передряги, в которую он ее впутал, забрать с собой и уехать вместе с ней далеко-далеко. К черту все эти связи, деньги, браки, опасности… Главное быть рядом с ней, тогда не страшно и не больно, а потом можно и из страны… за границу… к черту…
    Главное – успеть.
    Ему вспомнились ее давнишние уже слова, шептанные глубокой ночью, в бессвязном полубреде: « … иногда мне кажется, что весь мир  следит за тем, как мы любим… Но ведь тогда все они должны наблюдать и как мы уходим… И, знаешь, когда-нибудь, мир снова проснется, как обычно, как всегда, но уже без нас… И когда-нибудь он проснется новым, но не с нами… Мы – не успеем…»
    Наконец-таки он нащупал ключ, вытащил, оглянулся. Пальцы не двигались, их ломило от ветра. Он вставил ключ и хотел повернуть, но вместо этого затих и прислушался. Его чуткий и бывалый слух уловил даже не звук, а легкое колебание: тик, тик…
    И еще: « Я устала. Никто нас не понимает, только… только наши неродившиеся дети… Только они все способны понять».
    -  Чьорт!!! – взревел он, молнией развернувшись назад. Бежать было поздно. Он оттолкнулся и прыгнул в длину настолько, насколько позволяла его воля, мышцы и ужас. Он рассчитывал упасть на живот и покатиться в сторону.
    Лишь наши неродившиеся дети…
    В эту же секунду раздался мощнейший взрыв, и рыжее пламя яростно взлетело ввысь на фоне бледного зимнего неба.

    Она их посчитала, вернее, прикинула на глаз – около миллиона. Ее затошнило. Она никогда не держала в руках столько денег. Поспешно застегнула чемодан и прислонилась к  стене.
    Что делать? Он опять ввязался куда-то не туда, ввязал ее, чемодан явно не его, а у него самого, когда он звонил, были проблемы… Что делать?
    « Не знаю».
    А впрочем…
    Она отдышалась и медленно, с силой сжимая заветную ручку чемодана, вышла на проспект. Главное сейчас – не опоздать туда, к нему. Выполнить обещание. Главное – успеть.
    Она не помнила, как шла. Текла улица, текли люди, текло небо, облака… Вечером, наверное, будет снегопад… Жизнь текла своим чередом, а ей было страшно от сдавившего ее душу предчувствия. Она опомнилась в метро. Чемодан лежал у нее на коленях. Главное – успеть. В конце вагона мелькнул все тот же парнишка и исчез.
    Главное – успеть.
    Минуты, минуты, минуты. Как их много! Вот она уже идет по улице, сворачивая зачем-то в дворы. Хренов чемодан жгет ей пальцы. Дворами лучше. Безопаснее.
     Минуты, минуты, минуты…
    Главное – успеть.
    И вот тут-то она вдруг ясно ощутила, что находится под прицелом. Бывает же такое – просто знала, и все. Чей-то острый глаз внимательно наблюдал за ней через прицел снайперской винтовки, ища момент, когда… Шестым чувством ли, но она поняла, что это правда.  Причем, метятся ей прямо в голову.
    Она побледнела и ускорила шаг, петляя маршрутом.
    Под прицелом.
    «Что делать?!»
    Под прицелом.
    Она перестала ощущать ногами землю, она просто утопала в вязкой жидкости воздуха; она не видела больше ни домов, ни деревьев, ни дороги. Она крепче сжимала чемодан. В голове ее все помутилось, все стало сиренево-белым, она не догадывалась выйти на более людное место, она упорно шла по пустырю, она упорно несла чемодан, она упорно…
    Под прицелом.
    Нервы ее треснули, и она ломанулась вперед. По щекам ее потекли слезы, дыхание сбилось, она ослепла от страха.
    Где-то совсем недалеко раздался мощный взрыв, она даже краешком глаза уловила рыжее пламя справа, приняв его за очумелое солнце.
    Она просто бежала. Спотыкалась и бежала по кругу.
    Из груди ее вырвалось скомканное рыдание, она пригнула голову, пытаясь подавить спазм, и над самой  ее макушкой просвистела первая пуля.
    Бег был бегом загнанного зверя. Кому-то явно надоело в нее целиться, и выстрелы полетели отовсюду. Она не знала, где бежит и не чувствовала земли, она не знала, летят ли пули в нее или же рядом, она не чувствовала боли. Она очумело бежала, прижав к груди злосчастный чемодан, один раз она упала, сильно подвернув ногу, но инстинктивно откатилась в сторону – на прежнем месте в снегу появились две маленькие воронки.
    Черт знает что.
    Топот ног, загнанное дыхание.
    Темнело небо, начинался вечер, начинался снегопад.
    Вывихнутую ногу она буквально протаскивала за собой, куртка ее была вся в грязи. Средь фиолетового неба грянул сиреневый снег, и она перестала видеть; только один цвет – сиреневый, только кровавый дождь. Но нет, нет, она жива и, скорее всего, даже не ранена, она просто немножко тронулась умом и бежит вперед, только топот ног, загнанное дыхание, только сиреневый вечер, сиреневый снег, сиреневая куртка и багряный дождь.
    Черт знает что.
    Только вперед.
    Только вперед…

                                                          *       *       *
    Фиолетово-сиреневая дымка, дымочка, золотая пыльца, да вечер, да снег.
    Так и весь мир – в нем только цвета, движения да запахи.
    Среди безумных сходить с ума – не страшно. Это как само собой разумеющееся. Так и надо.
    Так и весь мир.
    Сиреневым вечером трудно удержаться от соблазнов сей жизни, прозрачный белый снег не в силах скрыть все ужасы прекрасного. Золотая слава не заменит простого рукопожатия. В поцелуе – сила жизни, в фиолетово-сиреневой дымке с золотой пыльцой и далекими звездами – сущность бытия. А снег только дополнение, как крыши дополняют полотно вечернего неба.
    Быть безумным среди безумных – даже хорошо.
    Все хорошо сиреневым вечером, белой мглой. В темноте не видно лица, в сумерках – души. Среди чудесно-сказочного снегопада можно не увидеть друг друга.
    Красивая, слишком красивая сказка.
    Сходить с ума среди безумных – не страшно. Страшней не рождаться. Страшней смотреть на падающий снег.
    Не страшно.
    Так и надо.

    Очумелый бег по вечерним склепам, царапины на лице – это Сиреневая Дива.
    Белые хлопья как посланники небес – это вечерний снег.
    Топот ног, загнанное дыхание.
    Весь мир следил, как мы уходили.
    Выстрелов, кажется, уже давно нет. Она просто бежит, одна нога скоро перестанет двигаться, загнанное дыхание, вернее, его полное отсутствие, всхлипы.
    Снег, снег, снег. Отовсюду снег.
    Течение заносит.
    Снег идет без перерыва, он тоже бежит, задыхается… и падает. Сиреневый снег, мягкий и колючий.
    Когда-нибудь, мир снова проснется, но уже без нас, и когда-нибудь, мир проснется новым, но уже не с нами.
    Она просто бежит, и будет бежать до тех пор, пока не упадет замертво. Она дико устала, в гортани у нее очень горячо. Топот ног, загнанное дыхание.
    Но мы ведь не боги!
    Чудная органная фуга зимы. Мягкий сиреневый сумеречный вечер, темное звездное небо, белый, сияющий снег. Какое зверское колдовство, какая страшная сказка!
    Как мал этот город…
    Что мы скажем твоему мужу?
    Что мы скажем твоей жене?
    И только наши неродившиеся дети нас понимали… Сколько их было?
    Течение заносит…
    Она сняла  куртку  - было жарко. Он чему-то улыбнулся и включил радио.

                                                                                                                               2003 год.

0

12

Я думаю, говорить, что рассказ замечателен, даже не имеет смысла, это и так понятно )
Здорово, на самом деле ... Вот читаешь, и даже не нужно специально воссоздавать картинку в голове - все происходящее и так замечательно чувствуется, все образы ... стоит закрыть глаза - и они сразу появляются.
Только все-таки я не совсем понял, чем все закончилось ^_^ ...

0

13

Nitiren
пасиб. это я просто Наутилуса переслушала, и что самое интересное, до сих пор это никто не заметил. Вот , сама каюсь..
а чем закончилось, я сама не совсем поняла... вероятней, всего. тем же, чем и началось. Есть вещи, которые живут сами по себе. Как эта. Она получилась одномоментно и спонтанно, я сама толком не понимала, что происходит.

0

14

Есть вещи, которые живут сами по себе. Как эта. Она получилась одномоментно и спонтанно, я сама толком не понимала, что происходит.

М, точно, именно такое ощущение, когда читаешь ... здорово.

0

15

Следующий рассказ довольно длинный, поэтому публикую трилогию раздельно.
Итак,
«Темная дорога».
1. Плач.
    Люди колыхающейся, похожей на гигантского червя массой выкатились из поезда; гудел вокзал, шумели рельсы. Кто-то громко кричал, кто-то радовался встрече, кто-то шел молча; люди бестолково несли, копошась, свои сумки, чемоданы, кульки… Пахло в воздухе пирожками да жиром, было душно и пыльно – обыкновенное привокзальное утро небольшого городка клубилось вокруг приезжих, встречающих… Клубилось так и таяло постепенно, истекая звуками, людской толкотней и смрадным запахом.
    Они тоже вышли из вагона вместе со всеми – полноватая женщина лет сорока пяти и маленький совсем мальчонка. Их не встречали, не ждали, она сама несла старомодный, туго набитый чемодан, у пацаненка в руках была куклешка. На женщине – старое цветастое платье и кофта, она была явно растерянна, словно не знала, куда идти и что же будет дальше; мальчик бросал жадные взгляды на ларек с пирожками, но молчал, она это  видела и тоже молчала. Люди упрямо шли вперед, они же глупо стояли посреди потока, оглядываясь по сторонам, их толкали и поругивали. Внезапно мальчик бросил куклу и громко, как новорожденный, однако со взрослой, даже бабьей  больше неистовостью и надрывающими душу тягостными всхлипами заплакал. В плаче его не было ни нотки капризности, ни капли требования, плач шел из сердца; мальчонка вознес ручки к небу и рыдал, и это был плач бессилия что-либо сделать, но плач ребенка. Женщина смотрела на него испуганными, полными ужаса глазами, надо было увести ребенка, но она продолжала стоять, нелепо теребя край кофты. Кто-то толкнул ее чемодан и он со стуком завалился набок, женщина взвизгнула, на глазах ее вмиг заблестели слезы и холодным комом выкатилось рыдание. Не плакала она – кричала, тоже подняв к небу руки, ребятенок пискляво вторил ей. Плач их был громкий, сильный, взятый на одной ноте, той самой, которая пошла за  крестьянином еще с Киевской Руси. Не они голосили – голосил за них плач.
    Их стали обходить стороной, на них оглядывались, но близко не подходили – ведь всего лишь обычное привокзальное утро, ведь у каждого своя беда и свой плач, ведь время – деньги. Уже никто не мог им помочь, шли люди, на перроне ведь всегда царит движение, а не застой, хотя сам перрон всегда остается на месте, а в движущемся поезде жизнь почему-то затихает.     
    Поезд пришел, что дальше? Куда идти? Какую поставить цель? Поезд ведь долго не стоит, он не будет ждать. Можно облюбовать стоячий перрон, раствориться в толпе вновь прибывших и вечно думать о дороге, но рано или поздно хлынет толпа людей, напрягутся в ожидании рельсы… И он придет – прошипит паровоз, простучат вагоны… Но эти промежутки… Куда идти?
    Да, в поезде жизнь затихает, вернее, сосредотачивается вся в маленькой купешке проводников, в маленьком полутемном мирке, среди свернутых одеял и старых чьих-то валенок. И каждый вечер они, эти оторванные от всего мира люди, покупают дешевую колбасу, хлеб и водку, и каждый вечер, при тусклом мигающем свете, под стук колес, они напиваются в дым, потому что они тоже слышат этот плач, они объехали всю страну, и не нашли места, где бы его не было, они слышат его отовсюду и не могут потом уснуть по ночам. Они и сами порой начинают подпевать, подливают в рюмки, и… И не надо спрашивать у них, куда идти, потому что они всегда едут, иными словами – всегда идут, они знают все пути и все дороги, они проколесили их все, и поэтому знают ответ: некуда.     
   А эти двое так и стояли вместе, но порознь, они не плакали – рыдал за них их общий плач. Толпа постепенно редела и вскоре они остались одни. Воздух  все также манил пирожками да копотью, и тогда женщина взяла мальчонку за руку и они тоже, как и все, пошли прочь, но не к вокзалу, а по направлению поезда, вдоль рельсов. Растаяло привокзальное утро и их фигурки исчезли в осеннем тумане. Никто не заметил их приезда и, тем более, исчезновения, они пришли и ушли, как и все в этой жизни. И плач их, тоже никем не замеченный, утонул в вокзальном гуле.
    Потеплело. Воздух струной вытянулся в ожидании нового поезда.

0

16

"Темная дорога".
2. Легион.
- 1 -
    Исследователю исполнилось уже двадцать два года, когда он вышел из магазина в черном костюме, черных ботинках, черном плаще, черной шляпе и черных очках. Пребывая в непонятной для самого себя эйфории, он выбросил пакет со своей старой одеждой -  зачем теперь она ему?
     На эту покупку он работал около двух лет, а стремился к ней всю жизнь.
- 2 -
    Жил-был на свете маленький мальчик – история совсем не новая, и совсем не примечательная. Мама, папа, бабушка, двухкомнатная квартира на втором этаже, манная каша по утрам, красные сандалики, плюшевые мишки. Да только у мамы был папа, у папы была работа, у бабушки был телевизор, а у мальчика не было ничего, только пустая, залитая сумерками комната с темным окном и бродившими в нем тенями, только отдаленные голоса на улице, только запах жженой травы весной. Днем у него еще был шанс поговорить с бабулей, она обычно смотрела сериал и пила чай с вареньем, но в пять вечера, когда приходили с работы родители, на кухне становилось слишком людно, и мальчику волей-неволей приходилось уходить. В это время всегда еще было светло, он садился посреди комнаты, вытаскивал из коробки свои игрушки и мечтал, мечтал, мечтал… За окном быстро темнело, комната съеживалась, скручивалась вокруг него, и вот тогда-то все и начиналось.
    То ли машины на улице гудели так громко, то ли ветер завывал, так требовательно взывая к вниманию, но маленькое пустое помещеньице с немыслимой быстротой наполнялось самыми разными звуками; они вылезали дымом из темных углов и превращались в чьи-то голоса, нетерпеливый топот ног, чей-то жуткий хохот. Под диваном шуршали листья, за шкафом кто-то пытался сломать стену, а в самом дальнем углу,  у окна, пел дьявольский хор. А мальчик беспомощно сидел на полу, прижимая к груди игрушку и замирая в немом страхе, иногда он тоже что-то попискивал, да только кто его слышал? На кухне орал телевизор и обсуждались мировые проблемы, и не было никому дела до крошечной детской и еще более крошечного в ней ребенка. В то время как он отчаянно боролся с тысячью черных псов, вывших за креслом, боролся, конечно, внутренне, иначе – изо всех сил заставлял себя не вставать и не уходить из маленького круга, единственного места в комнате, куда эти псы не могли добраться, итак, в то время, когда он боролся, взрослые в теплой, светлой кухне пили чай, рассказывали друг другу о своих неприятностях на службе. А мальчик немел от страха, неспособный позвать на помощь.
    Но до замирания сердца доводили его не звуки, а темнота, и это был даже больше, чем просто страх. Он открывал глаза и видел темноту, он закрывал глаза, и снова видел темноту; от нее некуда было деваться, она была и снаружи и внутри него, и она была не одна, точнее, он был в ней не один. Иногда он плакал от своей беспомощности, иногда стонал, как-то раз именно в такой момент мать зашла в комнату и зажгла свет.
    -  Что случилось? – спросила она. – Ты не замерз?
    Мальчик вздрогнул от вспышки света, словно от электрического разряда, и обернулся, подняв на нее свои большие, от внезапного ужаса совсем бездонные глаза. Она была высокая и стояла,  а он был малышом и сидел на полу, от этого она показалась ему совершенно недосягаемой.
    -  Нет, - едва слышно прошелестел он.
    Мать недоверчиво хмыкнула и все же закрыла форточку, мельком взглянув в синее вечернее окно.
    -  И нравится же тебе сидеть в темноте, - пробормотала она, уходя.
    И выключила свет.
    Он жил на этом свете шесть лет. Черных шесть лет, наполненных страхом.
    Когда ему исполнилось восемь, он назвал себя исследователем. Не потому, что так и было, просто не нашел другого слова. К этому времени многое изменилось.
    Комната по-прежнему была темной, а звуки такими же громкими, но не было больше черных псов, были люди. Большой строй людей шел где-то между диваном и платяным шкафом, они шли в ногу, все, как один, и шаг у них был строгий, чеканный. Мальчику казалось, что он их даже порой может видеть – все в черном, ботинки, плащи, шляпы, очки – все было на них черным, и лица под тенями шляп у них были суровые, злые и от этого тоже черные. Они всегда приходили поздно вечером, и, только заслышав их грозный шаг, он снова садился в свой круг, дрожа и замирая, надеясь, что и на этот раз они пройдут мимо. Он знал, что все, до чего бы они ни дотронулись, немедленно погибает. Он боялся.
    Уже потом, года спустя, они грезились ему во сне и в страшных видениях наяву, только шли они не в его комнате, а прямо по улицам, как живые, и никто не обращал на них внимания, кроме него. Их слабо освещали тусклые городские фонари, в их очках отражалась луна и та часть неба, которую не видно из окна; они текли немыслимой черной гущей, без тени под ногами, ни по земле и ни по воздуху, без мыслей, без сердца и без души.
    От кого-то мальчик-исследователь услышал красивое слово «легион», и сразу же понял, что они, эти люди, этот строй, и есть этот загадочный легион. Темный легион страха.
    Легион всегда проходил мимо, но их главарь, легионер, непременно подходил к мальчику и подолгу стоял возле него, такой же высокий и недосягаемый, как и мать. Только это был широкий холодный мужчина, весь в черном, взгляд которого не был виден из-за  темных очков, но исследователь знал наверняка, что никакого взгляда там и нет, только две пустые стекляшки. Он стоял так и молчал, а мальчика бросало тем временем то в жар, то в холод, и страшна ему была уже не темнота, а тяжелая тишина, окружавшая их двоих.
    Как-то раз мальчик отважился заговорить. Он спросил:
    -  Вам нравится здесь стоять?
    И то ли в воздухе что-то дернулось, то ли глаза устали смотреть в одну точку, но ему показалось, что тот кивнул. Исследователь вздрогнул от этого, охваченный новой волной страха, но, пересилив себя, продолжил:
    -  Кто вы?
    Ответом была тишина. Мальчик облегченно вздохнул. Вот и все. Нет никакого легиона, легионера, просто тени причудливо пляшут по стене.
    -  Я – тишина, я – страх, я – вечность, - не голос раздался и не звук, а только едва уловимое колебание, - я – эхо.
    Мальчик закрыл глаза. Неужели он не спит, неужели все наяву?.. В комнате не было ни звука, но он закрывал глаза и отчетливо слышал голос, произносимый кем-то, кого не было на самом деле.
    -  Я боюсь, - тихо простонал исследователь.
    -  Ты всегда будешь бояться.
    Тихой цепочкой потянулись дни. Призрак легионера не исчезал, не исчезал и сам легион, легион, потому что нас много, не исчезал страх. И мальчику уже начало мечтаться, что когда-нибудь и он будет взрослым, когда-нибудь и у него будет черная одежда и темные очки, когда-нибудь он тоже станет частью легиона и когда-нибудь он тоже перестанет бояться. Он представлял, как черной тенью будет идти он по проспекту, широкий и холодный, с пустыми стекляшками вместо глаз, и уже не будет бояться, а наоборот, внушать страх, а за ним будет слышен непременный строевой шаг легионеров. Раз-два, раз-два… Без взгляда, без мыслей, без тени под ногами, раз-два, раз-два…
    -  Ты можешь все?  - спрашивал он порой.
    Тишина – странно, почему звуков больше нет? – и едва заметный кивок.
    -  А ты можешь… - у мальчика пересохло в горле от неожиданной догадки. – Ты можешь научить меня не бояться?..
    -  Слишком сложная наука, - прошелестел голос в ответ.
- 3 –
    Исследователь снова напился. Еще утром он интеллигентно рассуждал сам с собой о том, насколько же трудно определить момент, когда пьянство из развлечения превращается в привычку, а вечером снова сдался. Теперь было уже полдвенадцатого ночи, а он сидел на полу в куче окурков и тупо пялился на пустую бутылку, одиноко стоящую на столе.
    На днях Исследователю исполнилось двадцать. Дата была ужасно круглая, и день пьяной змеей ускользнул у него из-под носа, не оставив о себе даже самых жалких воспоминаний. Что-то было не помню еще… В последние месяцы он не дружил со временем. В последние месяцы он вообще ни с кем не дружил.
    Исследователь снимал жалкую каморку в старом пятиэтажном доме, в которой из мебели были только кровать с выползшими пружинами и стул эпохи Средневековья, зато стоило все это ему гроши, а входная дверь запиралась на целых два замка. Это было огромным плюсом; через некоторое время после въезда Исследователь раздобыл где-то холодильник «Зил» и потихоньку обжился. Хозяйка квартиры была старой грымзой, ее шокировало количество пустых бутылок, валявшихся на полу, и самодельных пепельниц, с горкой заполненных окурками.
    -  А деньги-то, деньги где, гад, берешь? – возмущалась она, приходя раз в месяц за оплатой и заставая каждый раз его в одной и той же бестолковой позе. Исследователь сидел на полу и смотрел на нее грустными красными глазами. – Воруешь поди, да?..
    И он обычно предпочитал отмалчиваться. Если бы Исследователь умел воровать, он непременно бы воровал, но он не умел, так же как не умел и врать, ходить на руках и мыслить логически. Исследователь был с детства подвержен истерикам, и иногда, когда в сотый раз ум заходил у него за разум, черные круги плыли перед глазами и чудились крики, и хотелось тоже кричать, кричать и кричать, а он, опять же, предпочитал отмалчиваться. Меланхолия была его извечной подругой.
    Он ушел из дома просто, словно и дома-то у него не было. Ушел, конечно, не в пафосном смысле этого слова. Он, разумеется, закончил школу и спросил у родителей позволения. Те решили, что сынок намерен жениться и дали денег на первые полгода самостоятельной жизни. Они никак не могли взять в толк, что Исследователь был не из тех, кто способен завести семью да и вообще какие-либо человеческие отношения.
    Исследователь устроился работать грузчиком в мебельный магазин. Вечерами он предпочитал отсиживаться у себя в каморке, на кухне, на полу, напротив холодильника. Стул он берег для особых случаев, которых никогда у него не случалось. В хорошие дни он курил травку, в плохие же просто напивался до черноты в глазах. Иногда его тошнило.
    Как же хорошо сидеть вот так, вытянув вперед ноги в рваных тапочках, и курить в серый потолок! За окном дымится темно-синий вечер с глупыми звездами, по небу летят красные  кометы с хвостами Жар-птиц, а в светлой кухне стоит уютная духота, разбросанные рулоны туалетной бумаги чертят замысловатые линии на грязном полу,  приятно пахнет сигаретами, и ты сам себе звезда. Бутылка еще не опустела и спать пока не хочется. Сидишь вот так и лезут в голову мысли всякие хитрыми лисами… Исследователя иногда пугали его собственные сравнения, собственные фразы, сказанные нечаянно вслух… Но больше всего радовал именно мягкий свет, разлитый по квартире…
    Иногда это все же происходило. В те моменты, когда кометы, совсем обнаглев, залетали через открытую форточку в квартиру, когда искры от их ярких хвостов смешивались с пеплом, разбросанным на полу… Стрелка часов переваливала за три ночи, и тогда Исследователь вновь слышал тихий, невнятный шепот:
    - Я – тишина, я – страх, я – вечность. Я – эхо.
    И мерный строевой шаг в оглушающей тишине…
    Но Исследователь уже не мальчик, потому что мальчики не пьют  и не курят – хорошие мальчики – Исследователю уже двадцать. Нет больше темной комнаты, есть только светлая теплая кухня, но есть тот прежний голос, есть топот сотен ног, и если легион стал невидимым, вовсе не значит, что он исчез. Иногда Исследователю уже начинало казаться, что он слышит еще один голос, тоненький и писклявый, который все бестолково твердит:
    - А ты можешь научить меня не бояться?..
    Теперь-то он и сам понимал, что это слишком сложная наука.
    Исследователь вырос, но детские его страхи не исчезли, к ним прибавились новые. Вот почему он пил, вот почему он так стремительно катился кубарем вниз. Невыносимо страшно быть одному среди всех, невыносимо ежедневно, ежечасно ощущать свою полную беспомощность и давление страха, это больно, больно, больно… Он держался с утра и часов до пяти вечера, но потом страх накрывал его как колпаком и надо было, необходимо было выпить.
    И он пил. Сквозь пьяную дурь ему хотелось целовать весь мир, душа его настолько легчала, что он взлетал над своей пропастью и летел хвостатой кометой по ночному горизонту… А потом падал и снова пил, и ему было почти не страшно.
- 4 –
    Как-то раз Исследователь чуть не умер. Поперхнуться хлебными крошками – проще некуда, такое случается каждый день. Сначала это выглядит немного комично, потом начинается волнение, потом чья-то дружеская рука хорошенько, с размаха ударяет тебя по спине, а в это время кто-то уже несет стакан с теплой водой. Подавившегося немного журят и вскоре все снова продолжают трапезу.
    Исследователь жил один, у него не было на примете ничьей дружеской руки, не было теплой воды. Он отходил от перенесенного около часа, беспомощно и недвижимо лежа на диване, с выпученными красными глазами и с наждачной бумагой вместо горла. Это было серьезное поражение всей его жизненной теории. Пара крошек черствого хлеба, купленного позавчера в похмельном бреду, чуть не оборвали жизнь Великого Исследователя.
    И тогда он понял, что надо срочно что-то менять. Страх был частью его жизни, но плохой частью. А как же научиться не бояться, когда это такая сложная наука?..
    Легион, потому что нас много. Только став самим страхом, можно избавиться от него. На это нужны были деньги.
- 5 –
    Исследователь молча шел по проспекту. Он изменился, похудел, потому что, откладывая деньги, он не мог ограничиться в выпивке или сигаретах, только в еде. Но это было не главным.
    Собственно, и Исследователя-то больше не было. По бульвару шел уверенными шагами человек-тень, весь в черном, холодный и решительный. За ним едва поспевали полы его длинного плаща, за ним едва поспевала его собственная тень, поэтому казалось, что тени у него и не было. За черными очками не видно было глаз, и казалось, что и глаз у него тоже нет, только пустые стекляшки. И впервые, впервые во всех его жизнях, он был уверен, что он не один, что за ним еще тысячи таких, как он, без взгляда, без мысли, без тени под ногами, раз-два, раз-два, раз-два…
    Исследователь неспеша зашел в свою квартиру. Смеркалось. На полу валялись бутылки и окурки, на стенах пели тени, но он больше не боялся – это были тени его товарищей.
    Легион, потому что нас много.
    Рулоны туалетной бумаги, которую он в той, прошлой жизни, использовал вместо полотенец, чертили замысловатые фигуры на полу. Он перешагнул через них. Выпить – не хочется.
    Странно достигать своей цели. Что-то тускнеет, что-то становится ярче… Получая, непременно приходится отдавать. Когда первые радости улягутся, остается на душе неприятный осадок – горечь, что ли? Но Исследователю было необычайно хорошо.
    Он прилег на диван и, блаженный, заваленный туалетной бумагой, умер.

0

17

"Темная дорога".
3. Post mortem.*
    Тишина.
    Дымчатое небо, зеленая листва. Карканье ворон.
    Весна. Май.
    Наверное, конец. Надо посмотреть, обязательно… Она с трудом подняла тяжелую голову. Яркий свет ударил в глаза. Нет, никто и не думает расходиться. Им интересно. Они наверное впервые это видят.
    А она словно сотни веков уже переживает этот миг, она словно знает его наизусть, и поэтому не волнуется. Словно много лет подряд она стоит вот здесь, у свежей Пашкиной могилы, вдыхает бесконечно-приторный аромат сирени и ждет вечной тьмы. Словно уже целую вечность длиться семнадцатое мая, а ей только семнадцать лет.
    Сначала была зима. Ей никогда не жилось особенно хорошо, а этой зимой и подавно. Их с мамой бросил отчим и они остались одни в пустой, холодной квартире без средств к существованию.  Долгими вечерами, когда за плохо заклеенным окном шумела грязная городская метель, они теперь сидели вдвоем – мать и дочка – и молчали, потому что нечего было сказать. Мать была слишком гордой, чтобы жаловаться на жизнь, а дочь слишком самостоятельной, чтобы просить о помощи, вот они и смотрели теперь на седой снегопад, словно ожидая, когда же он скажет хоть словечко. Так просидели они порядка тридцати немых вечеров, а потом она осталась сидеть одна – мать положили в больницу. У нее был рак.
    Это было жутко страшно и больно – в то время как одноклассники готовились к экзаменам и выпускному балу, она ездила в больницу, в это смрадное царство обреченных и белых стен, она видела все эти лица, ссохшиеся от бесполезного горя, такие же, как и у матери. Ей всегда было неловко проходить по длинным коридорам, ей – живой, здоровой, может быть, счастливой даже, среди них – жильцов другого мира, мира без времени, без света, без тепла. И она видела мать, лицо которой превратилось в часы, отсчитывающие назад, садилась возле нее и они так же, как и дома, молчали. Пахло лекарствами. Потом она уходила и плакала весь оставшийся вечер.
    Матери не стало в конце марта. Она прошла в последний раз по стерильно-белым больничным коридорам, в последний раз кивнула врачам и медсестрам при встрече. Палата была пуста и убрана. Ей надо было собрать оставшиеся здесь вещи, она поспешно скинула их в сумку и вдруг схватила материну рубаху и, прижав ее к лицу, повалилась на жесткую больничную койку. Все ей говорили, что это ведь не неожиданность, ведь все знали и ждали этого уже полгода, что и раньше же у них были  натянутые отношения и что все будет хорошо. Да, дома все так же тихо и пусто, как было и при матери, и все так же неуютно ворчит окно и так же бестолково и не к чему тает днем снег на прогалинах, да только, Боже мой, как же объяснить им всем эту дикую, жалостную пустоту на душе, как, как?..
    Она замкнулась в себе. Все мысли ее теперь сосредоточились только на том, как бы не бросить школу, потому что она теперь работала, она теперь одна была ячейкой общества и вообще сама за себя. Общалась она теперь только с подругой Викой и мальчиком из соседнего дома Пашей, которого знала с детства.
    Вика очень много для нее сделала. Именно она помогла ей найти работу, именно она часто готовила для нее домашние задания, чтобы ту не выгнали из школы. Они сблизились теперь куда больше, чем раньше, и буквально за две недели жизнь начала налаживаться.
    А в конце апреля Вику нашли в канаве со свернутой шеей и без кошелька.
    Она шла с похорон совсем чумная, ей казалось, что все это происходит не с ней и вообще как-то по-книжному. Ей хотелось уже и самой незаметно исчезнуть, сгинуть навсегда в больнице или канаве и падать, падать… Она и сейчас падала, сидя на лавочке и куря четвертую сигарету, вновь наивно предполагая, что она окажется последней, так же как и третья, вторая… К ней подошел тогда Паша и на них сразу же обернулся весь двор, на девочку, похоронившую двух близких людей и теперь совсем спятившую, и на мальчика, который почти все свои вещи разменял на таблетки. Взгляды, взгляды…
    -  Пойдем отсюда, - сказала она.
    Они понимали друг друга пронзительно и неловко, когда он заходил к ней вечерами и они садились так же, как когда-то с матерью, у окна и говорили о всякой ерунде, потому что ничего великого не происходило. Она относилась к нему по-матерински, иногда он приходил еле живой и ничего не соображал от дури, а иногда просил денег на дозу. И она отдавала ему последние гроши, и он потом просил у нее прощения и приносил ей букет из сорванных веточек с первой зеленью и они говорили, говорили... То она чувствовала себя Соней Мармеладовой, то ей хотелось, как у Пастернака, зажечь свечи, да только потом она понимала, что там были люди, были события, а они – так себе, несчастные жалкие щепки и ничего не стоят.
    И вот теперь семнадцатое мая, а ей семнадцать лет, Пашки, последней ее надежды и отрады, тоже больше нет, потому что передоз и много социальных факторов… Деревья сейчас пронзительно зеленые, а небо до боли голубое, за могильной оградкой – траурные ленты, а она стоит в стороне и думает о том, как придет домой, а в зеркале вместо нее отразиться одна усталость, какое звездное нынче будет небо и какая же пустая и одинокая будет ее душа, пока будет лететь по этому глупому городу, злому миру, грустной жизни…
    Вот и все расходятся. Нет, она, конечно же, еще постоит. Погода располагает к прогулкам.
    Как давно она уже не слышала такой простой вещи, как телефонный звонок! За полгода рухнуло все – а за что именно она, почему?..  И эти все дороги зачем вдруг сошлись в одну? Она ведь такая же как все, только у всех через месяц будет выпускной бал, а она стоит сейчас, окруженная могилами близких, и через месяц… ничего не случиться. Потому что всегда, вечно будет длиться это проклятое семнадцатое мая, а ей вечно будет семнадцать лет. Вот только теперь уже не больно, теперь уже не как тогда, в больничной палате, с тех пор прошло много дней.
    Семнадцать лет – и тебя уже нет.
    Она тяжело опустилась на скамью. Внутри что-то заклокотало, вспенилось, из глаз медленно потекли ручьи слез, а она встряхнула головой и засмеялась. Хохот с каким-то странным лязгом выходил у нее из груди, словно рыдание, и лицо ее было мокро от слез, но она определенно смеялась. На душе вдруг стало свободно и легко, словно кто-то вырвал у нее давно болевшее сердце, как язву, как гнойный нарыв…Словно стояла она перед дубовой дверью без ключа и теперь нашла путь в обход… Словно летела она всю жизнь по туннелям, по белым больничным коридорам, а теперь здорова и видит свет, слепящий всю душу свет… А сердце ее доктор щипцами выдернул, бросил в урну и зашил рану и… Господи, как же хорошо-то!..
    На нее уже оглядывались, но что ей теперь до этого! Она сидела и смеялась, а вокруг нее были могилы, а в небе пело семнадцатое мая и гневно каркали вороны, а ей было всего семнадцать лет.
    А рубец на груди – ничего. Заживет.

* после смерти (лат.)

2004 г.

0

18

Атмосферная вещь .. впрочем, как всегда.
Очень понравилось ), думаю, лишние эпитеты не нужны. Просто - здорово.

0

19

Rei-chan здорово....мне оч. понравилось..... :gerl_smile:

0

20

Нитирен, Мусуме - пасиб))

0


Вы здесь » Форум об аниме и мечтах. » Произведения. » Цикл "Тьма мира светлого"